Рейтинг публикаций

...Кто платит – тот заказывает музыку. И журналист должен подделываться под вкусы того, от кого он материально зависит. Если раньше Галич писал: «Мы мыслим, как наше родное ЦК и лично – вы знаете кто», то теперь журналисты «мыслят» головой своего работодателя. Хотя и стараются при этом делать вид, что это не так.

Значение Таганрога как важнейшего города-крепости и порта, открытого всем странам и стихиям, определенные Петром, словно рассказали его историю, выделили его среди множества российских городов. Дело Петра продолжила Екатерина. В какой-то момент она также потребовала, чтобы «гавань была годна для зимовки флотилии», а Вольтеру писала о том, что не знает, какому из городов отдать предпочтение в выборе столицы – Таганрогу или Петербургу. Восстановленный Таганрог вошел в число важнейших портов на юге России, опережая Евпаторию, Одессу, Херсон.

...репортёр попросил меня прислать снимки. Я выслала пять лучших своих фото – на выбор. Все они были забракованы: "Редактору не нравится, когда открыт рот".
– Так я же стихи читаю, это же лекционный зал, разве не видите? Стол, цветы, слушатели…"
– Неважно. Рот должен быть закрыт!
И вот так же в интервью они стремились мне закрыть рот, всовывая в него свой редакторский кляп.

Счастье – это не что-то из ряда вон выдающееся. Это то, что ты любишь, чем живёшь, чем дышишь, не замечаемое тобой, как воздух. До тех пор, пока не почувствуешь его нехватку и не начнёшь судорожно ловить губами памяти.

...вспомнилась сказка Шварца «Тень», где тень пыталась повторить каждое движение Учёного. Что из этого получилось – всем известно. Мудрая, а главное, вечно актуальная сказка. Теневые корреспонденты, прячущиеся под вуалями своих псевдонимов, газетные статьи, пытающиеся бросить тень на светлое, редакторы, отдающие приказы «раздраконить», сами укрывшиеся в тени. Жаль, не находится при этом того, кто бы сказал: «Тень, знай своё место!»

Большой человек заставляет других жить за ради него и находить в том отраду их собственной жизни. И семейный круг нашего героя, и его друг и финансовый гений были в уменьшенной копии тем же, чем вскоре стала одна шестая населённой части Земли – неважно, по зову ли сердца или по разнарядке сверху. Кто в Стране Советов не обязан был чтить нашего героя как своего именитого предка? Так или нет, а про себя думали так: «Что бы там ни сочинил он, ни накуролесил – а переспорить себя едва ли ни всем отбил охоту». С малых лет помню на самых видных городских местах – где в наши дни сочится красками реклама гамбургеров – три грозных профиля, с разной степенью ухоженности бороды.

Как может быть, чтобы моё сокровенное здесь-и-теперь-бытие, не подвластное времени и пространству, было всё же чувствительно к простым и зримым пейзажным вариациям – ну хотя бы в сменах времён года? Но то были теоретические изыски – а теперь я был на испытательном полигоне, и отсчёт перед пуском пошёл. (...) ...где теперь это всё – здешнее и законное по праву земных перемен? Здешними были теперь только клубы этой молочной мути: заволакивая одно и другое, всё остальное, они рисовали собой присущие всякой вещице черты – и бездвижили, холодили, лишь оттеняя собой их внутренний свет и жар. Туман уже был и во мне – высвечивал мглистые призраки – дальние образы, витражи памяти – всё то, что хотел я чтоб было здесь вечно – в моём краю, в городке, на лимане – на этом маленьком засыхающем клочке планеты, что вместил в себя весь остальной этот дивный и бедственный мир – все его взгорья, водоразделы, вертепы и вертограды.

...Воробьи — суетливые задиры. Каждый норовит отнять крошку у другого, хотя рядом лежит такая же. Нет, отнять, оттолкнуть, клюнуть! Пока двое дерутся, крошку умыкает кто-то третий. Совсем другое дело — вороны...

...ещё раз подчеркну образную систему данного текста: бытовое накладывается на общественное и литературное. Далее – на геополитическое. И всё это – на фоне космического. А порой и комического. Ведь живём-то мы в галактике и в городе Петербурге-Петрограде-Ленинграде-Петербурге. В Питере, короче говоря. И система образов в этом тексте использована не сильно сложная, но вполне доступная для профессиональных читателей. Ведь читатели не разучились пока читать.

...Надю я всё-таки пригласил на последний танец. Её скромные коричневые брючки могли взволновать разве одним своим фактом – любого, кроме меня. Ни слов, ни искр не проскочило меж нами – и взгляды смотрели по сторонам – и даже тепло от неё казалось далёкого, приглушённого, ритуального свойства. Истинно, истинно говорю вам: была мне нужна только память об этой любви и весне! С ней, а не с Надей я и остался.

Боже мой, сколько раз это уже было за мою многолетнюю лекционную деятельность! И всё по одному и тому же сценарию. Всё повторяется. «Живи ещё хоть четверть века – всё будет так, исхода нет», – как писал поэт. Но повторяется и другое: камни, брошенные в меня подручными драконов всех мастей и направлений, как бумеранг, всякий раз возвращались во лбы кидателей. Плевки, пущенные против ветра, неуклонно попадали на сукно их мундира. «Непротивление злу насилием» – не моё амплуа.

«И, всхлипывая, затихнуть, как в детстве, когда простят» (Цветаева). «Ты не знаешь, что тебе простили», – писала Ахматова. Бродский говорил, что у него всю жизнь в памяти эта её строка из «Шиповника». Это не только о себе. Это ответ души на существование. Прощающий всегда больше обиды.