Рейтинг публикаций

Мужчина рассказал, что все они ждут только общения со мной, что здесь их можно наградить или, наоборот, наказать по своему усмотрению. Для этого даже предлагались некоторые приспособления...

У меня папы не было, у меня были только мама и баба. Поэтому представить своего папу на месте папы-медведя я не мог. Соответственно и свою маму я не мог представить на месте мамы-медведицы. Получилась бы довольно странная картина, которая не укладывалась у меня в голове: моя родная мама-медведица с каким-то чужим, незнакомым папой-медведем. И я придумал так: папа и мама мишек – это родители Иришки Туруниной: дядя Гера и тетя Рита.

Другие претенденты были так же квалифицированы, не менее уверены в себе и энергичны, у некоторых даже был опыт работы финансовыми директорами, правда, их фирмы не пережили кризиса 1998 года, что служило скорее отрицательной, чем положительной характеристикой для соискателей. У Наты не было ни солидных рекомендаций, ни опыта работы в столице, и всё-таки он остановил выбор на ней.

Когда детство уходит, забирая с собой всех, кто в те солнечные дни был рядом с тобой, начинаешь понимать, что пустота вокруг тебя – тоже большая ценность, которую нужно беречь. И чем меньше в неё будет проникать инородных тел – особенно живых, дышащих, неугомонных, – тем лучше.

...Сиропами латиноамериканских сериалов нищету нашу российскую заливали, стариков и старушек портили сказками и фальшивыми слезами сентиментальными. Пришло время другое, более трезвое и страшное, но и тут нашлись «благодетели», мать вашу! Прямо с амвона не стесняются патоку лживую лить. И опять страдальцы — бабушки. Что же это за жизнь такая? В детстве — ладно, сказки полезные. Но в старости должна открываться человеку иная реальность — трезвая и светлая, жаркая и правдивая, как любовь. А для этого нужно самому не фальшивить.

В тот год намечалось празднование юбилея победы, и все социалистические предприятия негласно соревновались между собой: кто установит лучший памятник Солдату войны

Потребы в лошадях почти не осталось, её короедом дотачивал бухгалтерский дебит-кредит, где уход да кормление превышал наработанное одной лошадиной силой. Спохватывались по весне, когда подпирала нужда вспахать и посадить картоху, чинили наскоро остатки полусгнивших хомутишек, выстраивались в очередь за объезженными лошадьми, молодняк же год от года дичал без надлежащего ухода и конюха.

Я родилась недоношенной и одурманенной, истощённым вонючим комочком плоти она нашла меня у своих дверей, мои родители торчки, тела их давно уже, вмятые в землю, поросли травой, я тоже не должна была жить, но живу, благодаря Ба, живу. Я хотела бы об этом забыть, но Ба не дает мне такого шанса.

Чудо растворено в воздухе, и, такое лёгкое, реющее, обещает воплотиться вот-вот: может быть даже тридцатого…

…свободу воспоминаниям нельзя давать: сожрут.

Он оказался прав – всё замелькало, запестрело, сорвалось с петель. А ведь был каждый день: круглый, как яблоко, большой, объёмный. Где они? В тебе, понятно, но ты не такой, не такой – каждый месяц, год, десятилетие…

Очнулся он в неизвестном месте. Пижамы. В глазах рябит. У голубой стены на табурете сидит санитар. Звереобразный, зевает. Нос-валенок. Такой громила. Только бы не заметил. Нет, заметил, голову повернул. "По уколу соскучился!" взревел санитар. Грубо закрутив ему руку за спину, тащит его куда-то...