Жизнь как есть

 

Давид Аврутов

 

 

 

Часть восьмая

 

Образ счастья

 

Судьба твоя мою нашла,
всё, как мечтала я...
Но для чего пережила
тебя любовь моя?

Ни старость мне не тяжела,
ни тяготы житья,
но для чего пережила
тебя любовь моя?..

О, всё бы я пережила,
пощады не моля,
но для чего пережила
тебя любовь моя?!.

 

Давид был необыкновенным человеком: умным, талантливым, живым, весёлым, его очень любили друзья и родные... Но если бы меня спросили, какое качество было в нём определяющим, я бы сказала: самоотверженность. Это было в нём главным. Он всегда думал прежде всего о других – о своих близких, о тех, кто нуждается в нём. Обо мне. Он так умел любить…

Я вспомнила, как он не принял поначалу мой рассказ «Образ счастья», в котором я писала, как мы были счастливы в первые годы нашей жизни, вызывая в памяти призраки прежних дней, то лучшее в них, что будет потом вспоминаться на том свете, станет образом земного счастья. Я не могла тогда понять, что его задело и огорчило в моем рассказе. «А у меня такие минуты – каждый день», – сказал он мне с легким укором. Захлестнуло счастьем и стыдом. Я любила наше прошлое, самое первое, лелеяла юность нашей любви, а для него все это было в настоящем.

Я не умею жить настоящим. Рвусь в завтра, потом вспоминаю вчера… А счастье – вот оно, бери, ешь его, пей, наслаждайся, вдыхай полной грудью. Но что-то изнутри остерегает, сдерживает, словно боится спугнуть, сглазить. Навлечь зависть богов.

 

Он жил для меня, предвосхищал каждое моё желание, всегда старался порадовать. В день рождения я ещё спала, а Давид уже бежал на базар, чтобы меня встретили на столе самые красивые и дорогие красные розы на длинных и мощных стеблях — он всегда выбирал именно такие. Наши утра... Какие они были счастливые ещё недавно!

 

***

Ты любил меня светлой, воздушной,
золотой, завитой, молодой.
Полюби меня старой, ненужной,
неказистой, больной и седой.

Отражась в зеркалах, обижаюсь
на безжалостный времени след.
Я всё больше к тебе приближаюсь
по обшарпанной лестнице лет.

С каждым днём мы всё ближе и ближе.
Но любовь – не источник утех.
Полюби меня чёрненькой, слышишь?
Белоснежка завидна для всех.

Что ты скажешь, увидев морщины
и поблёкшие пряди волос...
Мы пред старостью все беззащитны,
если б встретиться нам довелось.

Но я знаю – осушишь мне щёки
поцелуями жарче весны,
и их будет без счёта, без счёта,
и объятия будут тесны.

Ты полюбишь как прежде – любую,
пусть я буду один лишь скелет.
И иду я наощупь, вслепую,
в твои руки по лестнице лет.

 

***

Всё ещё не погибли
память ласки и пыл,
но осталась в могиле
та, какую любил.

Путая берега я,
явь пытаю у сна.
Я другая, другая,
ты б уже не узнал.

Но и в пыли простёртой,
даже сгорев дотла,
старой и даже мёртвой
буду тебе мила.

 

Способ выжить

 

 

Грустное настроение.

 

Мне сейчас очень трудно без него. Держусь за свои воспоминания, как за спасательный круг в море горя. Вспоминать, писать о нём, рассказывать – это мой способ выжить. Как та Шахерезада, –  пока она рассказывала – длилась жизнь.

 

Скрипач на крыше заставляет быть,
взяв нотой выше.
Ведь что такое в сущности любить?
Лишь способ выжить.

 

Мне было хорошо одной, когда я знала, что ты в соседней комнате, и можно всегда к тебе вбежать, что-то процитировать, поделиться мыслью, строчкой – это было необходимо как воздух, и так же как воздух не замечалось, воспринималось как нечто само собой разумеющееся... А вот теперь тебя нет рядом. И такая зияющая пустота вокруг… Захочешь по привычке что-то сказать, спросить – а в ответ зловещая тишина… Да, можно позвонить друзьям, знакомым. Но у людей своя жизнь, свои дела и заботы. А мы всегда были на одной волне… Ты понимал меня с полуслова. Такое не повторяется.

Спасибо, что ты был.

А счастье мы замечаем,
когда его уже нет,
когда от него печальный
останется слабый след.

Лишь отзвуком или тенью,
полоскою в небесах,
обрывком ночных видений,
травинкою в волосах –

оно о себе напомнит
неслышно тебе и мне,
и будет вздыхать средь комнат,
поскрипывать в тишине.

Когда мы счастливы были,
прижавшись к плечу плечом,
когда безумно любили –
не думали ни о чём.

Как воздух оно, как звёзды,
снежинки мгновенный след,
лови же! Но поздно, поздно…
Вот только что – и уж нет…

 

33 года счастья. Когда ты не хотел есть кашу, я заводила:  "Жили-были дед и баба, ели кашу с молоком..." – ты с готовностью договаривал народный стишок, и мы весело смеялись. Каша незаметно елась. Мы тоже прожили тридцать лет и три года, как те легендарные старик со старухой. Потом два года болезней, мучений. Но всё равно это была жизнь, жизнь с тобой. Теперь меня никто не ждёт, я не люблю возвращаться в пустой дом и часами брожу по городу, по нашим любимым местам, где бывали вместе, и вспоминаю, вспоминаю…

 

Вдвоём.

 

***

 

На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла его…
 
                Песня Песней, 3 глава
 

Пойду по городу, по площадям и улицам
искать того, к кому душа моя притулится.
Он в вечном розыске давно уже без роздыха,
а без него мне не хватает воздуха…

Его уж нет, но я ищу его неистово,
такого любящего, светлого и чистого.
Ищу то в комнате, то в чьём-то дальнем облике,
то в звёздном омуте, то в лебедином облаке.

Спрошу прохожих: вы нигде его не видели?
Ищу похожих: в вещих снах, в любой обители.
Ищу следы его, улыбки, очертания,
как будто ангелами послано задание –

пока не встретятся два сердца во единое,
писать мне эту песню песней лебединую…

 

***

Я имя твоё повторяла,
шепча его на ходу,
как будто тебя потеряла
и всё никак не найду.

И фото твоё в печали
показывала в анфас:
– Не видели? Не встречали?
Он где-то был среди вас.

Тут где-то тень его бродит…
Дождём лицо залито.
Вон куртка мелькнула вроде,
его воротник пальто.

Я дома тебя искала
и вещи твои брала,
как будто тебя ласкала,
как будто не умерла.

И нет тебя в чебуречной,
и нету в нашем лесу,
а я всё иду по встречной
и в сердце тебя несу.

 

Заметив, что я слаба в географии, Давид как-то купил мне карту мира и повесил над креслом-кроватью. Она выполняла ещё одну потайную функцию: прикрывала пятна на обоях. Но для меня эта карта так и осталась чужой, названия далёких стран и незнакомых городов мало что говорили сердцу. А поверх неё мне мысленно рисовалась другая карта: мест наших первых встреч, тайных свиданий, наших улиц, переулков, дворов и скверов...

 

наш город которого в сущности больше нет
который остался на контурной карте лет
кукушка в часах разевает голодный клюв
мне нечем кормить тебя птица уйди молю

всё пожрала кукушка лет больше нет
любимые души взирают с иных планет
рассвет в окне заливается краской стыда
за то, что не вытянет в небо наш день уже никогда

 

***

Заблудиться просто в настоящем,
провалиться в чёрную дыру.
Только в прошлом мы себя обрящем,
только там вовек я не умру.

Забираюсь я в такие дали,
открываю в дымке голубой
те места, где мы с тобой плутали,
улицы, что помнят нас с тобой.

Даже у последнего причала
я увижу то, что будет вновь.
И ведёт опять меня к началу
эта вспять текущая любовь.

 

***

Обошла весь город – себя искала,
свою радость прежнюю, юность, дом.
Я их трогала, гладила и ласкала,
а они меня признавали с трудом.

Многолюден город, душа пустынна.
Всё тонуло в каком-то нездешнем сне...
Я скользила в лужах, под ветром стыла
и искала свой прошлогодний снег.

Увязала в улицах и уликах,
и следы находила твои везде...
Годовщину нашей скамейки в Липках
я отметила молча, на ней посидев.

И проведала ту батарею в подъезде,
у которой грелись в морозный день, –
мы тогда ещё даже не были вместе,
но ходила всюду с тобой как тень.

Я нажала – и сразу открылась дверца,
и в душе запели свирель и фагот...
Ибо надо чем-то отапливать сердце,
чтоб оно не замёрзло в холодный год.

 

***

Зябкая музыка… Вальс-снегопад...
Помнишь, как шли мы с тобой наугад,

грелись в подъездах у всех батарей...
Прошлое, сердце моё обогрей…

Вот расступились январские вьюги,
вижу картинку в волшебном луче:
мы с тобой пьём и смеёмся на юге,
кружимся в вальсе, рука на плече...

Выпросить встречу у нашего Сочи,
вымолить радость у гор и морей...
Но приближаются стрелки к полночи.
Бог-вышибала стоит у дверей.
 

Чебуречная на Вольской, напротив старого ТЮЗа, где мы часто бывали… Кафе «Мороженое» напротив гостиницы "Волга"...  Дом книги, книжный магазин на Кутякова, «Букинист» – его любимые места. Они его помнят.

 

Книги

Книги – это была его страсть. Давид знал все книжные магазины города, все цены в них, всех книжных продавцов по именам, в начале 90-х ежедневно ездил на угол Горького и Яблочкова, где собирались книгоманы для обмена и продажи книг (это запрещалось, их разгоняла милиция, забирала, штрафовала), и простаивал там часами, привозя потом мне путём сложных двойных-тройных комбинаций обменов то, о чём я мечтала, и о чём даже и не мечтала. Так у меня тогда появился первый сборник Ахмадулиной «Сны о Грузии», двухтомник неадаптированного Андерсена, позже – трёхтомник Георгия Иванова, двухтомник Ивана Елагина. Он ездил на книжные ярмарки, привозил оттуда книги, которых ещё тогда не было ни у кого в городе.

Дюма, изданный Давидом.

 

У нас была огромная библиотека, собранная моим отцом, которую Давид всё время приумножал, пополнял, несколько шкафов, где книги стояли в три ряда. Потом уже трудно было отыскать там нужную книгу, и он составлял каталоги, списки, периодически переставляя их по своей системе.
Когда в 1992 году Давид задумал создать своё издательство и развивал мне свои планы дальнейшей деятельности, как будет издавать мои стихи на отличной финской бумаге – я смеялась, мне это казалось маниловскими мечтами, тогда в Саратове никто не издавал своих книг, это было немыслимо, издавали только членов Союза писателей за государственный счёт. Но он осуществил то, о чём я даже не мечтала, не смела мечтать.  

Давид создал первое тогда в Саратове частное издательство. Вот обложки всех моих книг, изданных Давидом. Коленкор, бумвинил, набор, вёрстка, ISBN, УДК, ББК – все эти неведомые прежде слова стали заполнять нашу жизнь.

 

Я была твоей няней и неотложкой,
а теперь встречаемся под обложкой,
где героев двое – она и он.
Как любовно ты выбирал расцветку,
как украсил титул вишнёвой веткой,
мой создатель, Мастер, Пигмалион.

Ты звонил в отчаянье из больницы:
я тебя не нашёл, всё чужие лица,
каждый врач казался тебе врагом.
Лунный луч на сердце моём как пластырь.
Где ты, мой небожитель, вожатый, пастырь,
лишь чужие лица опять кругом.

Привыкай потихоньку к ионосфере,
будет каждому воздано нам по вере,
вере в нашу встречу во мне и вне.
Млечный путь – один, мы не разминёмся
и однажды утром вдвоём проснёмся,
позабыв о смерти как страшном сне.

Крестик к имени милому приплюсую,
и себя следом, юную и босую,
чтобы в скобки объятий меня вобрал
и укрыл от всего болевого мира...
Бог за пазухой выделит нам квартиру,
где звучит величавый ночной хорал.

 

 Мои книги.

 

Давид издавал не только мои книги – художественную, приключенческую литературу: Георга Борна, серию «тайн» («Тайны Мадридского двора», «Тайны французского двора», «Тайны Константинопольского двора»), неизданного Дюма («Последний платёж», «Робин Гуд – принц отверженных»), послесловия писал к этим книгам. Многие говорили, что послесловие Давида – это лучшее, что было там… Вот, приведу отрывок:

 

Если путь прорубая отцовским мечом
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почем, –
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

                                  В. Высоцкий

 

О чести, мужестве и достоинстве… и о любви!
О гордости, благородстве и верности… и о любви!
О предательстве, трусости и о коварстве… и о любви!

 

Это Дюма. Много есть прекрасных, любимых с детства писателей: И Майн Рид, и Купер, и Жюль Верн. Но Дюма любим всю жизнь. Потому что в его книгах скрещивают шпаги Добро и Зло, и Добро побеждает. Изворотливая, корыстная хитрость наказывается не менее изобретательным, но благородным коварством. И читатель торжествует.
Как-то на встрече с читателями в Останкине писатель Владимир Максимов сказал, что если бы литература могла влиять на человечество, то для достижения идеального устройства мира достаточно было бы одной книги: «Трёх мушкетёров».
Не всё, что вышло из-под пера А. Дюма, равноценно. И неудивительно: Дюма — это настоящая фабрика романов.

Удивительно то, что большая часть их увлекательна. А главное – в каждом из них, действительно, как в детях, живут гены автора, гены доброты, щедрости, неувядаемого жизнелюбия.

Эти качества были органичны для Дюма. Он сам мог быть героем своих книг. Да он и был им, так как это его доброта и сила живут в Портосе, его порывистость и детская открытость – в д,Артаньяне, его ум и достоинство – в Эдмоне Дантесе.
Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо, занимает особое место в творчестве Дюма. Это гений мести, за всех униженных и оскорблённых, обманутых и преданных. Казалось бы, как можно любить героя, который живёт ненавистью, а целью жизни считает месть? Но мы любим его, горячо, преданно, восторженно, как можно любить только мечту. Потому что он мстит за нас, он всегда за справедливость, потому что это ненависть, о которой Владимир Высоцкий писал:

 

"Ненависть пей – переполнена чаша,
Ненависть требует выхода, ждет.
Но благородная ненависть наша
Рядом с любовью живет...»

 

Ну кто ещё так писал о Дюма – увлечённо, порывисто, горячо, это не казённое вымученное предисловие, а искреннее объяснение в любви, не забытой с детства.

 

В последние годы болезни самое дорогое, что у Давида осталось – это книги, он всем их показывал с радостью и гордостью, кто бы ни приходил – и врачу, и электрику, и почтальону, и соседке – в наивной убеждённости, что им всем это тоже так же интересно и важно. Он то и дело снимал их с полки, – читать уже не мог, но рассматривал, гладил, перелистывал...

Книги падали, порой разрывались, я их подклеивала, а он снова снимал и снова бессильно ронял на пол… Когда приходила сиделка и читала ему мои стихи, он слушал и плакал. Иногда сам читал вслух. И слёзы застилали ему глаза…
Последняя фраза Пушкина была обращена к книгам: «Прощайте, друзья!» Думаю, если бы Давид мог говорить в последнюю минуту – он сказал или подумал бы нечто подобное…

 

 Мои книги в читальном зале.

 

 

Отклики из сети

 

Здравствуйте, Наташенька! Сейчас вновь прочитала Вашу горячую повесть-исповедь Давиду. Она полна такой отчаянной, такой всепоглощающей любви, что слышна и внятна Вашему любимому Там, я уверена! И нить этой связи не оборвётся ни временем, ни событиями, ни переходом в иной мир.

Я понимаю, как Вам сейчас тяжело. Одна. Выговорили разрывающие сердце слова, увековечили память. А дальше? Надо научиться жить одной, но всё равно – с ним. Вы сумеете, в Вас сила вашей (обоих) любви.

 Светлана Грибова, Зеленоград, 05.10.19.

 

Наташенька, какие высокие и какие страшные стихи... Разрывается сердце, не сдержать слез…

"И – высший пилотаж – пытаться жить,
взмывая выше, где уже не выжить..."

Я вот о чем подумала, Наташа. То испытание, в котором Вы сейчас живете, не только отнимает силы, но совершенствует и возвышает душу. Ваши стихи и раньше никого не оставляли равнодушным, а сейчас в них появилось нечто, что так и хочется назвать ГОРНИМ («И горних ангелов полет…»).
Какое-то запредельное, непостижимое, непонятное обыденности Знание, которое вывело Вашу поэзию на новый уровень, доступный сегодня немногим. Страшную цену Вы платите за эту свою избранность, и тем труднее, наверное, будет ей соответствовать. Но Вы – сможете. Я это знаю.
Преклоняюсь перед Вашим мужеством и Вашей любовью.
Дай Вам Бог сил.

Светлана Бартохова. Минск, 10.10.19.

 

Наталья, добрый вечер! Я давно слежу за вашими очень хорошими стихами. Кажется, совсем недавно читал стихи, в которых легко угадывались ваша трепетная любовь к мужу и что он серьёзно болен.

Кажется, это было совсем недавно, а сегодня, прочитав это ваше повествование, всё стало ясно... Очевидно, ни один человек в мире не застрахован от грусти, от несчастий, от потери близких. Примите мои, возможно, опоздавшие, но искренние соболезнования. Я отлично Вас понимаю, ибо сам не так давно потерял любимую жену... Практически я умер вместе с нею, просто делаю вид, что живу. Мне ещё трудно и потому, что я не верю в послежизненные встречи, что делать: все же не могут быть верующими, кто-то должен нести крест и атеиста. Извините незваного гостя... за вторжение в ваше пространство. Всего Вам наилучшего.

  Больно... Грустно... Написано прекрасно...

Анатолий Нестеров, Воронеж, 20.10.19.

 

Наташа! Это так проникновенно и пронзительно, что до "мурашек". И очень талантливо. Всей душой с Вами.

Людмила Коваль, Калиниград, 25.10.19.

 

 Спасибо за настоящую поэзию!

Юрий Епанчин, Саратов, 21.10.19.

 

Прекрасно!!! Поэт с Большой буквы!

Евгения Соболь, Москва, 20.10.20.

 

Наташа, это так сильно! Не могу, ком в горле. Я в ТЕ времена не стихи писала, а просто в дневник, становилось чуточку легче, сейчас не могу перечесть. А у Вас это Так, что даже слова теряются, этот плач великий, но с надеждой на чудо. Дай Бог Вам сил! Обнимаю и люблю.

Галина Коршункова, Железногорск,  24.10.20.

(Продолжение следует)