Проза

 

 

 

 

Витька не считал себя трусом. Страх был ему знаком — просто он умел его прятать, как прячут мелочь в кулаке: вроде и нет ничего, а держишь крепко. Первым лезть туда, куда остальные не решались, обычно выпадало Витьке. Тогда ему казалось, что именно так и выглядит смелость.

 

Он учился в музыкальной школе — старом одноэтажном здании с витиеватыми коридорами, бесконечными поворотами и закоулками, где терялись даже педагоги. Со стен глядели композиторы: Бетховен — сурово, Чайковский — печально, Моцарт — с едва уловимой насмешкой, будто знал про всех что-то, чего не говорил. Из классов доносились поющие голоса, скрипичные пассажи, фортепианные этюды; а на вахте, в жестяной коробке, отключенные до конца занятий отлёживались сданные телефоны — школа была старых правил, и на уроках от мира отгораживались наглухо.

 

Но больше всего Витька любил перемены: тогда можно было носиться с ребятами до самого дальнего конца здания, где помещались хозяйственный отдел, склад инструментов и каморка с садовым инвентарём.

 

Там почти никто не бывал. Только завхоз Потапыч да садовник Захар Радмирович.

 

Витька немного картавил, и особенно смешно у него выходило, когда он на бегу кричал: «Здгаствуйте, Захаадминыч!» Ребята хохотали, подхватывали: «У Захара отец — Админ!» Витька смеялся вместе со всеми. Садовник слышал. Но не отвечал никогда. Только хмурился и продолжал своё. Высокий, сутулый, с руками в вечных ссадинах и мозолях, он поливал цветы, подстригал кусты у входа, сгребал листву. От него пахло перегноем, сырой землёй и дешёвым табаком. И он не улыбался. Совсем.

 

Как-то, после очередной такой шутки, их окликнул Потапыч. Он попросил ребят донести два аккордеона до класса народников. Ребята даже спорить не стали, выхватили у завхоза по аккордеону и потащили их в класс. Когда дело было сделано, завхоз посмотрел на них внимательно и сказал, как бы вскользь:

 

— Чего вы всё к Захару пристаёте?

 

— Да мы шутим.

 

Потапыч посмотрел в окно.

 

— Он так… не умеет.

 

— Кто?

 

— Захар.

 

— Чего не умеет?

 

— Шутить.

 

 

 

И всё шло как шло, пока одно не сошлось с другим и не подоспело третье.

 

В одном из изгибов длинного коридора стена образовывала глубокий, почти невидимый закуток. Витька нашёл его случайно, во время игры: втиснулся в щель между стеной и перегородкой, затаил дыхание — и его не отыскали. Потом допытывались: «Где ты был?» Он не сказал. Это стало его тайной — первой в жизни вещью, которая принадлежала только ему. Снаружи закуток казался неглубоким — просто тень между стеной и перегородкой. Если не влезть внутрь, трудно было догадаться, что щель уходит почти на два метра. Любой, заглянув, решил бы, что дальше ничего нет.

 

В тот день они с ребятами снова играли в прятки. За спиной был рюкзак, идти в класс не хотелось, и Витька полез в укрытие прямо с вещами. Вдавился в полумрак — и вдруг понял, что застрял.

 

Лямка зацепилась за торчащий гвоздь. Руки прижаты к телу, поднять их некуда: слишком узко, слишком тесно. Он дёрнулся назад — впустую. Страх ударил в голову ледяной волной. Нащупал карман – телефон на вахте. Он попытался крикнуть, но грудь была сдавлена так, что из горла вышел только тонкий, задушенный писк. Никто не услышал. Время то тянулось вязкой смолой, то проваливалось куда-то, оставляя после себя невыносимую усталость.

 

Так закончился день. Звонки, голоса, топот — всё стихло. Школа опустела. Наступила та особая тишина, в которой начинаешь слышать собственное сердце. Немели ноги, деревенела спина. Он бился, извивался — тщетно. Пленник бетона и собственной глупости.

 

Сначала он ещё боролся. Упирался ногами в пол, поднимался на носки, дёргал рюкзак, пытаясь сорвать лямку с гвоздя. Гвоздь только глубже впивался в ткань. Ржавчина осыпалась ему на плечо. От каждого рывка стены будто сжимались ещё теснее. Он быстро сбил дыхание, вспотел и замер, пытаясь отдышаться.

 

Потом снова начал кричать.

 

Каждый крик заканчивался одинаково — тупой болью в груди и тонким, жалким звуком, который глох в бетоне, не успев родиться. Потом он уже кричал не словами, а просто открывал рот, надеясь, что голос всё-таки появится. Чтобы как-то успокоить себя, пробовал просто считать, потом сбился. Казалось, прошла вечность.

 

Больше всего мучила невозможность пошевелиться. Затекли руки. Ноги горели так, будто в них медленно вбивали раскалённые гвозди. Хотелось хотя бы присесть, хотя бы повернуть голову, хотя бы перестать чувствовать боль в теле. Но тело больше ему не принадлежало. Оно стало частью стены.

 

И вдруг — шаги. Медленные, тяжёлые, в пустом коридоре. Витька напрягся, хотел позвать — голос сорвался.

 

Шаги остановились. Потом повернули к нему.

 

Он услышал, как кто-то с трудом протискивался в проход. Повеяло перегноем, табаком, старой одеждой. Вспыхнул огонёк — спичку за спичкой зажигал человек.

 

Захар Радмирович.

 

Витька едва не заплакал от облегчения. Сейчас его вытащат, сейчас всё кончится. Их глаза встретились. И он увидел, как в лице садовника медленно проступает узнавание. Взгляд стал жёстким, холодным.

 

Он прочёл в этих глазах что-то, чему не было имени.

 

Спичка погасла.

 

Несколько секунд в темноте ничего не происходило. Витька ещё ждал — сейчас скрипнет куртка, протянется рука. Но садовник, не сказав ни слова, развернулся и стал выбираться обратно.

 

Витька не выдержал и закричал что есть мочи:

 

— Захаадминыч!

 

Шорох оборвался.

 

Он был уверен: сейчас человек повернётся.

 

Сейчас скажет хоть что-нибудь.

 

Прошла секунда.

 

Другая.

 

Третья.

 

Потом где-то совсем рядом тяжело выдохнули.

 

Снова зашумела одежда.

 

Снова посыпалась пыль.

 

Какое-то время Витька слышал тяжелое дыхание, почти взахлеб, а потом…

 

Шаги удалились.

 

Снова пришла вязкая тишина.

 

Витька не верил себе. Его нашли, узнали — и оставили. Он пробовал кричать, но силы уходили. В голове билось одно: «За что?» Почему? Потом он впал в какое-то бесчувствие и уже не был уверен, что видел Захара на самом деле.

 

Настала ночь. От изнеможения он забылся стоя, и во сне ему всё мерещилось, будто садовник вернулся — присел рядом на корточки, чиркнул спичкой и молча протянул ему стакан воды; Витька тянулся губами, но стакан отодвигался ровно на то расстояние, на какое он тянулся, и так без конца. Он просыпался с сухим языком и видел, что воды нет и не было. От изнеможения Витька потерял счёт времени и уже перестал понимать, что происходит снаружи.

 

Иногда сквозь стену доносился топот, голоса, чей-то смех на перемене — и он не знал, снится это или где-то за бетоном и вправду идёт обычный день, в котором его уже нет. Однажды ему снова почудились тяжелые шаги. Но в этот раз они еле задержались у входа и снова исчезли.

 

От малейшего движения штукатурка летела вниз, засыпая лицо и рот. Витька перестал бороться. Просто повис на лямках рюкзака, упершись коленями в стену, которых больше не чувствовал.

 

Так прошло двое суток. Уже началась полиция, розыск, слухи; пропавший пятиклассник стал главной новостью и общим страхом — той затягивающей пустотой, вокруг которой вдруг собирается весь дом. Позже говорили, что закуток проверяли несколько раз. Заглядывали — и проходили дальше: казалось, между стенами зазор всего в ладонь. Никто не думал, что ребёнок может исчезнуть в щели, которая всё время была у всех на виду.

 

Он уже почти не приходил в сознание. Казалось, что тела больше нет — только тесная коробка вокруг него. Он вдруг понял, что стал совсем маленьким. Как какой-то вредный жучок, забравшийся туда, куда нельзя. Его искали повсюду, но не могли найти. Тогда кто-то сказал:

 

— Позовите администратора.

 

И сразу стало страшно. Потому что администратор всегда знает, где ты.

 

Шаги.

 

Потом перед ним возникло лицо Захара Радмировича.

 

Оно было огромным.

 

Он смотрел прямо на Витьку.

 

Потом достал спичку.

 

Чиркнул.

 

Огонёк вспыхнул совсем рядом.

 

Витька зажмурился.

 

И в ту же секунду в лицо ударил настоящий свет.

 

Кто-то кричал:

 

— Здесь! Он здесь!

 

Его нашли — обезвоженного, почти без сознания. Откачали. Пять дней он пролежал в больнице и не рассказал никому ничего. На вопросы отводил глаза: «Застрял. Сам не знаю как».

 

Через десять дней он вернулся. По коридорам всё так же смотрели композиторы. Бетховен — сурово. Чайковский — печально. Моцарт будто по-прежнему знал что-то, чего не говорил. Витька встретился с ним взглядом — и сразу отвернулся.

 

С тех пор к нему стали относиться двояко — как к герою и как к дураку. Одни восхищались стойкостью, другие фыркали: «Лопух, в стену влез».

 

А потом он узнал: Захар Радмирович уволился в тот самый день, когда его нашли в этой стене. Причину увольнения садовник не назвал.

 

Витька часто, уже после того, бродил по коридорам, выходил к опустевшему саду. Цветы у входа никто больше не поливал, они пожухли и осыпались, и от клумбы тянуло сырой, перекопанной землёй — тем самым запахом, что раньше всегда шёл впереди садовника. Запах был, а человека не было, и нельзя было понять, оставил он его в наказание или просто не смог унести с собой.

 

Вскоре после этого Витька бросил школу и ещё много лет не мог спокойно проходить мимо свежевскопанной земли. От запаха перегноя и дешёвого табака внутри всё холодело. Он невольно задерживал дыхание, словно боялся опять услышать в темноте тяжёлые шаги.