Проза

Повесть

 Окончание

 

 

 

7

В Санкт-Петербург поезд прибыл рано утром. Встретила ветреная сырость и низкие тёмные тучи, знакомые по родному городу. Жигулёв отвык от такой погоды, поэтому в первые минуты ему было неуютно и зябко. Несколько горячих глотков примирили с холодной реальностью. Коньяк оказался кстати.

Дорогу Жигулёв перенёс хорошо. Спокойно заснул вечером под стук колёс и плавное качание в вагоне, легко проснулся утром, и первая мысль его была о том, как свободно себя чувствуешь, когда не сидишь на лекарстве: мысль радостная и бодрящая. Жигулёв не чувствовал себя пленником поезда, как это было когда-то на маршруте «Калининград —  Москва». Не раздражали пассажиры, никому не хотелось дерзить, люди не были для него врагами, и не думалось «ударом отвечать на удар». Однако доброжелательства к ним он не испытывал, скорее, благодушное безразличие. От скуки умудрился рассмешить двух соседок по купе, маму и дочь, занимавших полки напротив. Рассказал им анекдот про поезд и прапорщика. «Поезд, стой! Ать-два!». И сам расхохотался, когда увидел, как непосредственно и искренне смеялись женщины.

Ночью он стонал во сне. Пожилая дама разбудила его с извинениями, спросила, не дать ли таблетку. Жигулёв поблагодарил, перевернулся на другой бок и проспал до утра.

—  Мы с дочкой полжизни по гарнизонам, —  сказала женщина за утренним чаем. —  Отец после Кавказа не мог спать без кошмаров. Вот я и подумала, что…

—  Нет. У меня всё хорошо, —  поспешил оборвать разговор Андрей. —  Тыловая контузия.

Службу в войсках МВД Жигулёв вспоминать не любил.

—  Извините за любопытство, —  отозвалась соседка. —  Конечно, это личное дело.

—  Ничего-ничего.

На вокзале он заглянул в кафе, позавтракал, допил коньяк, и отправился в подземный переход на станцию.

До Усть-Ижоры добрался быстро.

Около станции метро поинтересовался у одной из уличных торговок, где находится республиканская инфекционная клиника, и тут же пожалел об этом: женщина опасливо поглядела на Жигулёва, точно он был прокажённый, указала рукой на белый кирпичный забор и закутала лицо в пуховый платок. Очевидно, местные жители знали, какой контингент приезжает к ним в посёлок.

У входа в больницу дежурил охранник в полицейской форме. Сержант внимательно изучил документы Жигулёва, потом позвонил кому-то по телефону, доложил о вновь прибывшем, а через пару минут на вахте появилась молодая девушка в белом халате. Тоже посмотрела документы и повела нового пациента в один из больничных корпусов —  двухэтажное кирпичное здание. Никаких вывесок и опознавательных знаков. Девушка проводила Жигулёва на второй этаж в кабинет врача. Коридоры были длинные и узкие, по дороге то и дело встречались стерильные белые стеклянные стеллажи с томиками «Библии» в чёрной обложке. Такие книжки обычно бесплатно навязывались на вокзалах и рынках молодыми людьми сектантского типа. Глаза у них были особенные —  как после лекарства.

Угнетающая атмосфера больницы подчёркивалась стерильной чёрно-белой пустой обстановкой: люди в накрахмаленных халатах, стеклянные прозрачные стеллажи, аккуратные чёрные томики «Библии». И запах, который не спутаешь ни с чем —  смесь карболки, мяты и затхлости. В таких пространствах люди теряются. Жигулёв внутренне собрался, понимая, что его приезд сюда мало что даст для исцеления. Не хватало священника с кадилом для пущей убедительности отсутствия земной помощи. Стены дышали упованием на невидимые небесные силы. Хотя и храмом эту запущенную клинику назвать было нельзя. Сектантское ложе —  с бесплатными текстами священного писания. Церковь без Бога. На этом фоне фигура полицейского у входа представлялась почти родной.

Жигулёв ждал. Стрелки часов в кабинете сошлись на цифре двенадцать. Наконец, появился доктор - мужчина лет сорока-сорока пяти, чисто выбритый, в белой рубашке и чёрном галстуке, и в халате ослепительной белизны. Глаза его были прикрыты очками, которые при ярком свете темнели, а при тусклом светлели. Очки-хамелеоны. Голос у доктора был тихий и как будто уставший.

—  Меня зовут Николай Николаевич, —  вежливо представился он. —  Условия, как видите, не самые хорошие, лекарств не хватает. Впрочем, это не только у нас. Подкидывают иногда помощь благотворители из-за рубежа. В основном, из Европы. У вас инъекционный путь заражения?

Жигулёв кивнул.

—  Тогда я вас размещу на первом этаже, —  продолжал доктор. —  На втором у нас семейные пары и другие. Вы меня понимаете? На первом живут инъекционные. Каждый бокс имеет свой выход на улицу, поэтому…—  Николай Николаевич устало улыбнулся. —  Если сейчас вы не употребляете, будет трудно, потому что каждый день наши пациенты из боксов бегают в город. Мы с этим не боремся. Бесполезно. У нас лечебное заведение, а не тюрьма. Если не поддадитесь, сможете устоять. Но трудно. По опыту заведующего отделением говорю.

Жигулёв нахмурился и поглядел в окно, за которым расстилался унылый пейзаж больничного комплекса.

—  Потерплю, —  ответил он. —  В Нижнем сказали, что у вас какая-то аппаратура для точного анализа.

—  Это есть, —  проговорил доктор. —  Только это и есть. Ступайте вниз и устраивайтесь в четвёртом боксе. Ценные вещи советую сдать медсестре. Она положит в сейф. Воровство на первом этаже процветает. Недавно пациент украл у соседа одежду, пока тот спал, продал её и устроил себе праздник.

Николай Николаевич рассказывал о нравах первого этажа спокойно и даже как будто смиренно. Возможно, потому, что, по большому счёту, ему нечего было предложить, кроме очередных анализов. Со всей страны сюда приезжали пациенты для того, чтобы уточнить диагноз и получить напутственные слова. А ещё —  потрепать персоналу нервы, покуролесить, спустить деньги в «столицу Австрии» и вернуться восвояси.

В боксе номер четыре стояла гробовая тишина. До обеда здесь по обыкновению спали. А по ночам жизнь первого этажа расцветала. Из соседних палат приходили девчонки, сообща что-нибудь придумывалось, посылался гонец, и кутёж затягивался почти до утра.

В боксе было пять мест. Одно освободилось на днях, после отъезда в родные края девятнадцатилетнего Костика, неизвестно каким образом подхватившего вирус в глубинке. Другие составляли ядро инъекционного корпуса: заводилы знали все точки в округе, могли купить ночью вина, лекарство, неплохо ориентировались в Питере и, вообще, были здесь своеобразными старожилами.

Володя по прозвищу Боб шесть месяцев назад приехал из Одессы; деньги, которые привёз с собой, потратил в два дня, обратный билет не купил, а к родителям за помощью не обращался —  всё равно не помогут.

Боб сильно хромал и при ходьбе заваливался назад —  последствие ядовитого «эф***она». За полгода, которые он провёл в больнице, к нему привыкли. Медперсонал разводил руками, когда речь заходила о его очередном злоключении. Это у него украли одежду. Хотя соседи поговаривали о том, что он сам обменял её азербайджанцам на лекарство. Ходили слухи, что он продал на сторону казённые верблюжьи одеяла, чтобы с размахом отметить день рождения.

Кроме Боба в четвертом боксе находился девятнадцатилетний солдатик Артур. Прослужил год где-то под Рязанью и подхватил инфекцию от ночной феи во время самоволки. Лекарства не знал до тех пор, пока не попал в республиканскую клинику. Здесь под чутким руководством старших товарищей промотал остатки маминых денег, и второй месяц ждал письма от родных.

Третьим обитателем бокса был калининградец Сергей, который приехал в Усть-Ижору с благородной целью освободиться от ломки, однако за неделю пребывания в больнице вдвое нарастил паёк. Деньги у него заканчивались, и он всерьёз подумывал уехать домой. Каждый день говорил об этом, и каждый день откладывал —  изобретательный коллективный ум выдавал очередной билет в никуда. Сергей притворялся книготорговцем, а на деле думал только о том, где раздобыть лекарство.

Был ещё один человек в палате —  беззубый старик с печальными глазами. Он всё время молчал. Говорили, что у него нет никакой инфекции. Просто негде было жить. Вроде как работал тут когда-то санитаром. Прижился. Попросил главного врача не выгонять на улицу.

Все крепко спали, когда в палату вошёл Жигулёв. Боб лежал на спине и беззвучно шевелил губами, запрокинув назад голову и свесив к полу руку и ногу. Солдатик спал тихо, словно стараясь и во сне быть особенно незаметным —  армейская привычка отсыпаться везде и впрок. Земляк Андрея спал ничком и не издавал ни звука.

Жигулёв понял причину крепкого сна. В нос ударил дух ночного кутежа. Пахло уксусом и жжёными спичками. Из-за приоткрытой двери в туалет виднелись принадлежности: разбросанные по полу в беспорядке «машины», резиновый жгут, ватки.

Жигулёв подошёл к свободной койке, бросил на тумбочку вещи и, поправив подушку, прилёг. На душе было тягостно. Он закрыл глаза и попытался успокоиться, утешая себя мыслью, что может в любую минуту собраться и уехать назад. За год размеренной жизни Жигулёв успел полюбить независимость и комфорт. Привязанность к лекарству вышибала из равновесия. Внутренняя тревога порождала внешнюю неустроенность. И человек сам себя загонял в угол. С каждым утренним малодушием становился крепче привязанным к привычке.

Из коридора мало-помалу стали доноситься голоса.

Больница пробуждалась.

В палату вдруг влетел взъерошенный рыжий парень в спортивном костюме и громким голосом заявил:

—  Просыпайся, Боб! За лекарством поедешь. От твоей варки меня колотило. Чуть не отъехал. Хорошо, у Николаевича сонники выпросил. Горсть закинул. —  Он подошёл к Бобу и легонько ударил его в плечо. —  Просыпайся, лепило.

Потом сделал шаг назад и только тогда обратил внимание на новенького.

—  Здорово, брателло. Ты, видно, из наших. Купа, —  представился он и протянул Жигулёву руку. Затем повернулся к Бобу и швырнул на кровать несколько смятых денежных купюр.

—  Не ори, —  очнулся Боб. —  Нас не трясло. У тебя кровь грязная.

Боб аккуратно пересчитал деньги.

—  Можешь спросить у солдатика или Серёги. Вчера как удавы были. Никого не трясло.

Артур и Сергей сидели на своих кроватях, сонно моргали и с интересом поглядывали на новичка.

—  Как величать? —  спросил Боб.

Вместо него ответил Сергей, который узнал Жигулёва.

—  Паук? Ты? Помню тебя по Балтрайону. На пятаке шептали, что ты помер. В натуре, помер.

—  Значит, жить будет долго, —  сказал Боб, поднимая над головой деньги. —  Пересчитал. Здесь на двоих. Двигаться будет Купа и я. Предложения есть? Серёга не в доле. Извини, брат.

Калининградец вытащил из-под подушки бумажник, достал деньги и передал Бобу.

—  Помню, —  сказал Жигулёв, обращаясь к земляку. —  Ты книгами занимался. Кажется, торговая точка была.

—  Была, —  ответил Сергей. —  На конфеты переключился. Из Белоруссии оптом возил. А потом всё накрылось. Как всегда. Пятак разогнали. В Балтийском районе теперь бухают.

—  Там и раньше бухали, —  сказал Жигулёв. —  Рабочая окраина. Лекарство — блажь.

—  Эн-зэ, —  отчётливо проговорил Сергей, давая понять, что на свои деньги греть никого не будет. —  Неприкосновенный запас. Беру из билетных. Тебе проще, Артур, пока не ломает. Держись. Выпросишь сонников у Николаевича, отоспишься.

Боб уловил минуту. Скользко улыбнулся, обратился к новичку:

—  А ты что ж? Компанию не поддержишь?

В ответ Жигулёв твёрдо посмотрел на одессита и отрицательно покачал головой.

—  Другие планы, —  ответил он.

—  Что ж, неволить не будем. Да, пацаны?

Боб начал медленно одеваться.

И тут появились девочки. Из соседней палаты. Вошли тихо, присели на кровать солдатика. Закурили. На них никто не обратил внимания. Вид у подруг был потрёпанный. Дробные личики были скрыты за чёлки. Но под глазами отчётливо вырисовывались тёмные разводы от поплывшей туши и нездоровые подпалины.

—  Полковник, подвинься, —  сказала одна из них, обращаясь к Артуру.

«Лет девятнадцать, не больше», —  подумал Жигулёв.

Девочки курили и вслушивались в беседу. Как будто не очнулись окончательно от сна. Странная и страшная минута —  когда уже закончилось действие вчерашнего лекарства, но ещё не взяла в плен утренняя ломота. Жигулёв помнил эти ядовитые мгновения: время тянется, как привязанное. Ничего не хочется, кроме одного —  вскрыть поскорее ожидание, как вскрывают хирургическим ножом гнойник. А там —  хоть потоп.

От таких мгновений Жигулёв убежал.

—  Ватки оставишь, Боб, —  еле слышно проговорила одна из девчонок.

Откинула со лба чёлку и посмотрела слезящимися глазами на одессита.

—  Какие ватки? —  безразлично сказал Боб. —  У нас на Полковника не хватает, ватки ему отдадим.

—  Сольёте ему по децеле, —  невозмутимо проговорила девушка. —  А мы с Настей ватками разогнёмся. Вечером на маршрут пойдём. Ты же знаешь, Боб, что мы никогда пустыми не возвращаемся.

—  Спрашивай у всех, Лиза, —  ответил Боб. — Я не хозяин деньгам.

Девушка обвела взглядом палату, ища сочувствие.

—  По-моему, кроме тебя, Боб, никто не возражает, —  сказала она. —  А я всех колёсами угощу.

Купа оживился.

—  Сонники? —  спросил он.

—  Да. У Николаевича выпросила. Сказала, от страха заснуть не могу.

Боб надел телогрейку и, сильно хромая и пошатываясь, подошёл к зеркалу.

—  Кто хочет со мной? —  спросил он, приглаживая торчавшие в разные стороны волосы.

—  Пойдём, —  неожиданно поднялся Жигулёв. Ему было тошно оставаться в больнице. —  Заодно расскажешь, как тут лечат.

—  Лечат?

Боб тихо засмеялся. Других это тоже повеселило.

—  Кормят бесплатно и на улицу не выгоняют. Это и есть лечение. Дружище, на нашу заразу другую пока не нашли. Предлагают «Т***ид». Если хочешь с перекошенными мозгами жить, тогда – добро пожаловать. Лично я в чужой ад не хочу. Ты спроси у верхних, как им живётся с «Т***идом». Они расскажут.

—  Верхние —  это кто?

—  Это те, которых Николаевич называет другими.

—  Политически корректно, —  вставил умное слово земляк. —  Но п*** и в Африке п***.

Жигулёв поморщился. Вспомнил, с каким фатальным спокойствием заведующий отделением рассказывал ему о нравах четвёртого бокса. Они считали его своим, а он не мог отделаться от ощущения собственной чужеродности. Тогда где он свой? Точно, не здесь. В кузнице? Среди гравёров ритуального цеха? На «пятаке»? В церкви? Нет. Только с самим собой он оставался «своим». Тоже какая-то ядовитая минута, когда не знаешь, в каких пространствах можешь оставаться собой. Своего рода, ломка. И снять её можно безболезненно. Найти «своё». А если не получится? Они тут такие, как есть. А ему нужно притворяться. С Натальей не нужно было притворяться. Но она из другого мира —  правильных людей. А он неправильный.

«Выпить. Наверное, это немного примирит с новой реальностью», —  подумал он.

После небольшой оттепели снежные дорожки покрылись сколькой сыростью. Ступать было тяжело, а для Боба опасно. То и дело он хватался за Жигулёва, чтобы не упасть. Но упрямо двигался вперёд. Впрочем, скорость передвижения была капельной. Одессит привык. И не роптал особенно. Знал, что вернётся в четвёртый бокс с лекарством.

—  Сюда приезжают те, у кого по жизни ничего не осталось. Возьми меня. Квартиру спустил. Машину тоже. Братьев было, что голышей у моря. Деньги закончились, братья пропали. Сейчас меня знать никто не хочет. Обуза. Один раз папа сказал мне: «Когда же ты, сынок, сдохнешь?». А я ему ответил: «Сразу же после тебя, папуля». Знаешь, почему Артура мы тут полковником кличем? Потому что ему никто не пишет.

Боб рассмеялся судорожно. Едва не потерял равновесие. Его смех был похож на припадок астматика —  он жадно глотал воздух и закатывал глаза.

—  Тут все полковники. Потому что никто нам не пишет. Ты тоже полковник?

—  Пока сержант.

Боба это развеселило ещё больше.

—  Значит, ненадолго. Если у тебя по жизни есть, кто пишет письма. Какого чёрта ты приехал в ад? Живи там, где люди. Здесь ты ничего не найдёшь.

—  И не потеряю.

—  Наверное.

Подошли к подземному переходу, ведущему в метро.

—  Тут обычно Аслана встречаю, —  проговорил одессит, поглядывая по сторонам. —  Если не придёт, поедем на Дыбенко. Там есть всё.

Вскоре появился продавец. Крепкий бородатый азербайджанец вёз тележку с овощами.

Одессит подошёл к нему, они поздоровались, о чём-то пошептались, и вскоре Боб махнул рукой. Жигулёв нехотя приблизился. Аслан взял у Боба деньги и выплюнул под ноги две «фитюльки» —  крохотные свёртки с лекарством.

—  Подбери, —  шепнул Боб. —  И сунь в рот, чтобы в случае чего проглотить.

Жигулёв возмутился.

—  Послушай, браток, ты меня за пионера принял? Скажи спасибо, что я помог добраться без потерь.

Боб недоверчиво покосился на Жигулёва, прищурил один глаз, усмехнулся, поднял «фитюльки» с грязного снега и ловко сунул их себе в рот.

—  Извини, брат, хотел тебя подогреть. Ты не у дел, Паук.

—  Скажи лучше, где магазин? Возьму бутылку.

—  Напротив больнички круглосуточный ларёк. То есть, ты реально отказываешься от лекарства?

—  Я же ответил —  да.

— Ну, ну.

После обеда Жигулёв отправился на экскурсию по больничному комплексу. Корпусов много, дворик аккуратно прятался между низкорослых построек. Летом, должно быть, тут красиво. Возвышалась поблизости колокольня старинной церкви —  дома скорби и должны примыкать к духовным зданиям. Когда-то тень проходящего Петра исцеляла просящих, теперь Петр вновь обратился «камнем», и заходящее солнце отбрасывало тень на периметр клиники: если сильно поверить, то, наверное, можно поймать исцеление. Как тень. Мысли об этом долго занимали Андрея. Если он пришёл к какому-то выводу, то отнюдь не к восторженному. Поверить слепо, бескомпромиссно, как дитя, он уже не мог. Разум тут же подкидывал отрезвляющий скепсис. Однако тот же скептический ум хватался за спасительную соломину. Если допустить, что Бог есть, тогда не только кит мог проглотить Иону, но и пророк запросто проглотит кита. Если есть Бог, для которого нет ничего невозможного. Билась эта мысль, как птица в клетке разума Андрея. Разрушить эту клетку означало отдать себя самого в неопределимый духовный поток. Было немного страшно. Привычка контролировать себя на фоне побега от слепой Фемиды ушла глубоко под кожу, стала чертой характера. Какой поток, если в любой момент Жигулёва могут ограничить в свободе?

В природе устоялось затишье. Какие-то чёрные птицы ругались между собой в кронах высоких тополей. Солнце не решалось пробиться сквозь морок низких питерских туч.

Жигулёва нагнал калининградец Сергей. Довольный принятым лекарством и отсроченным выездом домой – очередной день принёс иллюзорное облегчение. Захотелось пообщаться с Пауком.

—  А я из Центрального. На рынке крутился. Там же точка была, —  сказал он. —  Сосед пустил слух, что ты помер. Вроде как в бегах. И вроде как помер. Никто толком ничего не знает. Но болтают.

—  По Калининграду не скучаю, —  ответил Жигулёв. —  Забыл бы всё с удовольствием. Только не получается. Всё бы забыл. Оставил бы кузницу. Да пару друзей. А всё остальное…

—  Нет, брат, забыть не получится. С этим придётся жить. Сколько? Да хрен его знает. Не могу думать. Тяжело. С женой развёлся. Книготорговлю на неё переписал. А сам решил больше себя ни в чём не сдерживать. Хочешь пить —  пей. Хочешь двигаться —  двигайся. Хочешь девицами забавляться —  забавляйся. И не грузись.

Навстречу им появились другие. Гуляли парочками. Сергей отвернулся и со злостью сплюнул на землю.

—  Петухи, —  с отвращением проговорил он. —  В лагере я бы им носки не доверил стирать.

Жигулёв поморщился. Он тоже не приветствовал других, но старался не реагировать открыто враждебно. В конце концов, они получили такой же диагноз, который носили инъекционные. И если это не становилось общей болью на всех, то хотя бы не вызывало ненависти. А Сергей, судя по всему, решил не утруждать себя рефлексией. Не понравился кто-то – значит, вражда. На «пятаке» таких отмороженных было много. И вирус не размягчил звериные нравы. Ударили по левой щеке —  сломай обидчику челюсть. Знакомая психология.

—  П***р он и на том свете п***р, —  повторил Сергей.

Жигулёв промолчал.

—  Подвязать не думаешь? —  спросил он.

—  Подвязать? —  удивился земляк. —  Теперь? Ты что, Паук? Святой стал? Кто бы говорил. Вспомни, как ты жил? А теперь подвязать? Пустое это. Думаешь, я боюсь? Ничего не боюсь. Когда с девицами забавлялся в Калининграде, ничего им не говорил. И не предохранялся. Плевать. Паук, ты, в натуре, какой-то странный. Как подменили.

—  Помер Паук, —  сказал Жигулёв с улыбкой. —  Передай на «пятаке», что встретил покойника.

— Хорошо. Передам, — усмехнулся Сергей. — В натуре, что-то задумал. Темнило. Что-то задумал. Не верю, что Паук помер.

— Не верь. Просто передай.

— Не вернёшься?

— Нет.

Вечером Жигулёв принял твёрдое решение как можно быстрее Усть-Ижору покинуть. В больничной библиотеке взял «Преступление и наказание», и всё свободное время читал. Или, точнее, читать пытался. Несколько раз до него долетало шутливое замечание Боба: «Вау, Паук на умняк подсел». Кого-то это забавляло. Кого-то, напротив, раздражало. Жигулёв не обращал внимания. Простая книжка в руках обитателя первого этажа выглядела «преступлением». А чтение — «наказанием».

Жигулёв в очередной раз почувствовал себя «чужим».

Когда анализы были готовы, Андрея вызвал лечащий врач и сообщил о том, что необходимо пройти курс терапии.

— На западе применяют комплексное лечение, состоящее из нескольких компонентов, - пояснил он. - Но это очень дорого. Несколько тысяч долларов в месяц. Поэтому мы предлагаем только «Т***д». Препарат токсичный. Другого нет. Вы должны сами принять решение. Мой совет попробовать. Если не пойдёт, тогда ждать появление другой терапии. Вести здоровый образ жизни и ждать. Что-нибудь появится.

Жигулёв купил билет на утренний поезд.

Крайняя ночь в четвёртом боксе была беспокойной. Солдатик вернулся с вечерней прогулки с огромным кровоточащим синяком под глазом. Сначала отмалчивался, ходил по палате удручённый, потом признался, что Лиза взяла его на «маршрут», и они попали в переделку по его неопытности. Наталья вытащила у пассажира портмоне и ловко передала Артуру, а он без навыка растерялся, застыл с чужим кошельком, хозяин денег схватил его за руку, вывел из троллейбуса и избил. Благо, что не сдал в полицию. Лиза под шумок испарилась.

Выслушав его, Боб сердито нахмурился и обругал, назвав идиотом.

— Не умеешь воровать, не воруй. У тебя в руках была недельная пайка. На всех. А ты её про***л. В трусы бы сунул. И задком от дяденьки. Эх, ты! Не вздумай Николаевичу проболтаться. Начнут искать. Ты не просто лох. Меченый. Все мы меченые. Работать нужно осторожно.

В глазах Полковника стояли слёзы.

Тогда Боб созвал всех, кто не спал, и предложил скинуться на вино, чтобы «оплакать» неудавшийся праздник. Когда не хватало финансов на лекарство, первый этаж бухал. А пьяная стихия воронкой всасывала истончённых лекарством людей. Ночь была тревожная, слезливая, истеричная. Ругались все. И плакали тоже. Кроме молчаливого старика, который работал тут раньше санитаром. Он всё время спал.

В Нижний Новгород вернулся другой Жигулёв. Понял, что в первую очередь нужно взяться за здоровье. Сократил курение, почти перестал выпивать, вспомнил турник и брусья. И с жадностью трезвеющего человека взялся за чтение книг из местной библиотеки. От «Т***а» решил отказаться.

А летом на какой-то семинар по профилактике ВИЧ приехала калининградская подруга. Встретились на площади Минина в скверике, где обычно назначает друг другу свидание нижегородская молодёжь. По телефону Наталья сообщила, что у неё есть потрясающая новость.

Работы по-прежнему было много. Жигулёв загорел. Тёмные волосы приобрели медный оттенок. Он был одет в белую тенниску, джинсы, кроссовки. Глаза скрывали солнцезащитные очки. Жигулёв слегка нервничал, но старался казаться спокойным. Это было не просто свидание, а свидание с человеком из прошлого — приятным человеком из неприятного прошлого. Нужно было как-то примирить эти понятия. Он часто просил небеса избавить от лютых воспоминаний, и это вроде бы получалось. Постепенно уходило из памяти то, что сидело ноющей болью. Но в этих же изгоняемых облаках прежних переживаний находились воспоминания приятные, здоровые, полнокровные. Вроде как хорошее оставляешь, но оно тут же воскрешает дурное. Жигулёв решил, что Наталья должна оставаться на расстоянии — не только географическом, но и душевном.

Сидел на лавке в скверике и курил, когда она появилась. Наталья шла со стороны автобусной остановки. На ней была белая летняя юбка и тёмная блузка. Жигулёв отметил её изящество отстранённо, помня о данном себе обещании. Потом затушил сигарету, бросил окурок в урну, привстал и, радостно улыбаясь, пошёл навстречу. Обнял. Почувствовал приятный и знакомый запах духов. Поцеловались дружески, но близость женского тела отозвалась в Жигулёве горько-сладким томлением. И снова – мысленный приказ самому себе. И в памяти ожили вечера, когда они гуляли по Балтийскому району, и она брала его за руку. И что-то согревающее поднялось изнутри. Но Жигулёв проявил твёрдость. Сделал шаг назад, смущённо улыбнулся и пригласил Наталью присесть.

Видеть её было приятно, и он этого не скрывал.

Внешне Наталья изменилась. В лучшую сторону. Уверенность и зрелый лоск были к лицу. Волосы женщина покрасила в коньячный цвет, они были волнистыми и густыми. На щеках играл румянец, глаза светились.

Она протянула руку к лицу Андрея и сняла с него очки.

— Зачем ты прячешь глаза? — спросила она, беря его за руку, как это было в Калининграде. — Или ты сам прячешься?

Жигулёв рассмеялся.

— Привык. Я же в розыске.

Наталья загадочно улыбалась.

— Ты уже не в розыске, — сказала она.

— То есть, как?

Она достала из сумочки небольшой листок бумаги и протянула Жигулёву.

— Это постановление об амнистии. Два года назад тебя заочно арестовали, теперь заочно амнистировали.

Жигулёв быстро пробежал глазами по тексту. Не поверил сначала. Ещё раз перечитал. Всё верно. Над круглой гербовой печатью судебных органов стояла его фамилия и статья УК, по которой в честь юбилея Победы объявлялась амнистия. Наталья не фантазировала. Так и было.

— Как тебе удалось? — спросил он, ещё не до конца понимая, что новая реальность буквально вторгается в его напряжённую бегущую жизнь. — Не могу поверить. Как удалось?

Наталья с нежностью смотрела на Жигулёва.

— Зашла в суд и взяла бумагу. Никаких заслуг с моей стороны. У родителей твоих была перед отъездом. Показала отцу. Они рады. Мама твоя очень плохая. Придумала внуков. Говорит, что они должны приехать. Ты можешь спокойно возвращаться домой.

— Погоди, Наташа, дай переварить эту новость. Отец писал о матери. Знаю. После инсульта она выкидывает в окно еду. Отец вынужден ходить за ней, как за ребёнком. А на рынке хватает руками фрукты у торговцев. И тут нужен глаз да глаз. В Калининград не вернусь. Не хочу ходить по тем же местам. Там всё напоминает болезнь. Лучше здесь. Тут и небо выше.

— Помнишь, я писала тебе о волонтёре на армянский препарат? Хороший мальчишка. Полгода о нём шумела пресса. А потом он умер.

— От чего?

— От того, что ты хочешь забыть. Наверное, это правильно.

Жигулёв аккуратно свернул копию приказа об амнистии, положил в карман, посмотрел на сверкающие струи фонтана и радужную водяную пыль, которая клубилась вокруг отдыхающей молодёжи. Ещё раз поблагодарил Наталью.

— Ты изменился, — сказала она. — Стал увереннее, спокойнее, счастливее. У тебя есть женщина?

— Женщина? Нет, — усмехнулся Андрей. — Дело не в этом. Учусь жить. Точнее, смиряться с неизвестностью.

— Почему неизвестностью? В Европе уже тестируют ряд препаратов. Скоро придёт к нам. Будет терапия. Жизнь продолжится. Я помню твои письма. У тебя часто всплывает религия. Психологически это даёт стимул. Не всем, правда. Работаю с молодыми. Кому-то помогает, кому-то нет. Мы стараемся не грузить. Богу Божье, а человеку человеческое.

Жигулёв вспомнил, что у Натальи на первом месте всегда человеческое, земное, практическое. Психология в её понимании включала в себя всё, в том числе и небесное. Она верила, что Бога придумали люди из страха. И что любой страх можно без ущерба для психики истребить. И тогда Бог перестанет «помогать». Превратится в утраченную иллюзию. Страха нет. Значит, нет Бога.

— Психологический стимул? — переспросил он. — Стул для висельника. Выбей из-под ног, и человек начнёт болтаться.

— Ой, забыла сказать! Помнишь Орлова?

— Никогда не забывал.

— Теперь можешь забыть. Выгнали его из полиции. Взятки брал. Прошёл слух, что теперь он работает на заводе охранником. Пьёт.

— Каждому своё. Прогуляемся по набережной?

Наталья мягко обхватила его руку, и они пошли по направлению к памятнику Чкалову.

— Ты прав. Тут небо другое, — сказала она, закрываясь рукой от солнца. — В Калининграде — как половая тряпка. А здесь хрусталь.

— Не знал, что ты поэт. О чём будет форум?

— О ВИЧ-диссидентах. Слышал? Появились люди, которые утверждают, что никакого вируса нет. Будто бы он придуманный. Лечиться не надо. Кстати, многие из них апеллируют к церкви. Говорят, что богобоязненная жизнь даёт исцеление. Не могу уловить логику. Если вируса нет, зачем тогда исцеление? В общем, путаница. Большая. И опасная. Нужен постоянный контроль вирусной нагрузки. И терапия. А тут - поверь и всё. Форум проводим, чтобы объяснить, что ВИЧ это реальность, а не выдумка.

— Вот в вирус ты веришь, а в Бога нет, — пошутил Жигулёв. — Хотя его никто не видел.

— Тут ты не прав. Под микроскопом видели. Он похож на морскую мину. Или ежа.

— Колючий?

— Да.

— Мне больше мина понравилась. Я тебе писал, что мы все, как живые мины. Не тронь. Взорвёмся. Получается, правда? Носим в себе крошечные мины и постепенно превращаемся в минные поля.

— Не люблю таких сравнений. Но в каком-то смысле это так. Давай, зайдём ко мне в гостиницу, выпьем сухого вина, — предложила Наталья. — Апартаменты рядом. Номер двухместный, но соседки сегодня нет. Не приехала. Можем отпраздновать твою свободу. На работу не нужно?

— Нет.

Они зашли в гостиницу и поднялись в номер. По дороге встретились коллеги- психологи, Наталья перебросилась с кем-то парой фраз, сказала, что на вечернем семинаре её не будет.

В номере был накрыт стол. Стояли закуски и бутылка шампанского.

Жигулёв почувствовал себя неловко.

— Зачем? У меня есть деньги.

— Перестань, мы же не в Америке. Какая разница, кто угощает? Лучше открой бутылку.

От шампанского Наталья быстро хмелела. Она распахнула окно, поправила шторы, покрутилась у зеркала, потом подошла к Жигулёву сзади, обняла его, шепнула: «Хочу помочь».

— В чём? — спросил Жигулёв, чувствуя, как воскрешается забытое дремучее естество простых и крепких желаний. После «хочу помочь» приказы самому себе казались надругательством над природой. — Ты мне итак помогаешь. И я не пойму, почему.

— Мы живём в двадцать первом веке, — сказала Наталья. — Есть много способов не заразиться.

Жигулёв встал, повернулся к женщине, обнял её и поцеловал — не как бесплотный дух или «друг». Как мужчина, который в одно мгновение дал выход всему сжатому бессознательному, что держалось только на волевых усилиях. И, наконец, прорвало их и затопило пространство желаний.

Когда он выходил рано утром из гостиницы, было ощущение блаженного финала в беге по штрафным кругам. Какое монашество? Какие тренировки по смирению плоти? Всё естественное не может быть промахом. И пусть почва напоминает минное поле. Раз она плодоносит, значит, живая.

Перед отъездом Натальи они ещё раз встретились у него в съёмной квартире, посмеялись над страхами, пошутили на тему вынужденного монашества, дали волю эмоциям, договорились звонить друг другу и чаще писать.

 

8

Печальные известия всегда настигают врасплох, хотя и приходят буднично. Жигулёв знал о плохом состоянии матери, не раз прокручивал в голове, как воспримет сообщение о смерти. Но когда это случилось, понял, что в духовном плане он слаб. Ему казалось, что накоплен опыт размышления над неизбежностью умирания, что в эти два года он проецировал этот опыт, в том числе, на себя. А потому выработал некий иммунитет к вирусу слезливой сентиментальности. Но на деле выяснилось, что к уходу близкого человека невозможно отнестись философски отстранённо.

Почти весь сентябрь лил дождь. Каждый день небо хмурилось, вспухало, дрожало грязно-серой пеленой, сыпало чересчур щедрой влагой.

Че-рес-чур.

Однажды в обеденный перерыв он увидел стоявшую у ворот конторы тётю Надю. Она была в чёрном платке, и когда Андрей подошёл, тётушка молча протянула телеграмму, в которой сообщалось о смерти матери. «Приезжай срочно тчк похороны двадцать третьего тчк отец».

Жигулёв вытер со лба мраморную пыль и медленно поднял глаза на Надежду Николаевну. Её глаза были бесчувственно сухими. Она не скрывала безразличия к матери Андрея. Когда была жива, оставалась чужой женой родного брата. Когда умерла, не вызвала переживаний утраты. Тётушка не принимала ни одну женщину рядом с мужским наследием Жигулёвых. И всегда защищала мужчин, даже тогда, когда они очевидно были не правы. Старушка почувствовала напряжённый взгляд племянника и отвернулась. Андрей почему-то зацепился взглядом за нитку, кольцом торчавшую из её пиджака у проймы плеча, и ждал, что она скажет.

— Поедем вместе. Отец звонил, — произнесла тётя. — С деньгами у нас сейчас туго. Чай, знаешь, какая пенсия. Кошки ещё эти, будь они неладны. Барсик оказался девочкой, приплод принёс...тьфу ты, принесла. На соседей оставлю, им тоже нужно платить. Без денег никуда. Сам понимаешь. Доброе дело дорого стоит. Максим держался. Держался. Работу нашёл. В фирме. Зарплату домой принёс. Всю. Вздохнули было, а тут фуршет, пятилетие фирмы. Ну, знаешь, как это бывает.

Она начала тараторить. Андрей извинился и медленно направился в сторону цеха.

— Так, билеты на какое число брать? - донеслось до него.

Жигулёв обернулся и сухо ответил:

— Не знаю. Я полечу на самолёте.

Дальше всё происходило как во сне.

Был утомительно долгий перелёт из Нижнего Новгорода в Калининград с пересадкой в Витебске, встреча с отцом, родственниками, которые приехали на похороны; потом был стол, вино, пустые разговоры, и снова вино, чтобы разговоры оставались пустыми. Люди как будто защищались суетой житейской от смерти. Не смотрели друг другу в глаза. Старались общаться бегло, боясь тяжёлых минут открывшейся правды — всех ожидает неизбежное это. В разное время. Всех.

Потом привезли гроб с телом, и, кажется, не было сказано ни одного живого слова. Всё какое-то формальное, открыточное, сериальное.

Потекли унылые фразы о том, что жизнь её была тяжела и мучительна. Что теперь Софья радуется с ангелами и жалеет близких людей, оставшихся на грешной земле. Какая дичь! Андрей слушал и не слышал. А то, что долетало до него, было такой же текущей мутью, как слова, которые он высекал на плитах: «Помним. Скорбим». И ничего по-настоящему живого. Трупы в моргах начиняют формалином. А люди начиняют формалином прощальные речи. Слова мёртвые. Разве что – пусть мёртвые хоронят своих мертвецов? Софья Андреевна когда-то учила детей литературе. Много читала, передавала жизнь в словах сыну. А сама не удосужилась на исходе из жизни и капли живой речи. Горько. Жигулёв старался не вслушиваться — знал, что внутри вызревает бунт.

Потом он случайно заметил, как тетя Вера в одной из комнат примеряет на себя зимнюю шапку матери, стоя перед распахнутым зеркалом. Хотел что-то сказать, одёрнуть — мол, гроб с телом ещё не предали земле, а тётушка уже только о «хлебе насущном», но не стал: махнул рукой и прошёл мимо, и в этот вечер был пьян больше, чем всегда. А затем наступило тяжёлое утро, приехала машина и два автобуса, и церемония двинулась в сторону кладбища. Дождь поливал беспощадно. Небо и земля сплелись в один серый кокон. Ноги вязли в глине, Жигулёв вспомнил, что отец часто повторял, что не хочет лежать в сырой немецкой земле. Но раз мать тут захоронена, значит, и он рано или поздно подселиться в ту же могилу.

Потом были поминки, и Андрея мутило от еды, а ещё больше от вида раскрасневшихся, с аппетитом жующих физиономий. Он вдруг снова поймал себя на мысли о том, что не очень любит людей, но не стал раскручивать эту мысль дальше, потому что понимал, к чему это может привести.

Приехал священник, прочитал молитвы. Отец не хотел приглашать батюшку, кто-то из родственников решил, что всё нужно сделать «как у людей». Священник что-то пропел — красиво и непонятно, принял от родственников дары и удалился.

Всё какое-то ненастоящее, подумал Андрей. Должно в ритуале прощания с человеком быть хоть что-то живое. Жигулёв отодвинул от себя тарелку, плеснул в стакан немного вина. Потом встал и сказал о матери добрые слова. Присел. Наткнулся на язвительный взгляд тёти Веры, которая была убеждена, что ранний инсульт Софьи Андреевны спровоцировал сын. Она не скрывала это. Жигулёв преступник. И находился в бегах. Не знала она, что Андрей инфицирован, и что инсульт в большей степени случился по этой причине. А если бы знала о ВИЧ, то не приняла бы его на даче, не приютила бы, не дала кров. В улыбки и поцелуи родственников Жигулёв перестал верить. Не раз повторял про себя: «Иуда поцелуем предал Христа». Но в какой-то момент научился смотреть на вещи их глазами – с точки зрения тёти Веры, он преступник и беглец, разрушитель семейных ценностей. И, наверное, в его неприятии родни заключалось подобное отношение со стороны тёток. Возлюби ближнего, как самого себя. Каким судом меряешь, таким судом и отмерится. Закон бумеранга. Андрей не любил родственников и получал ту же нелюбовь от них. Тут не было правых. Была внешняя добродетельность людей, которые считали себя вправе судить. И бунт подсудимого, который ненавидел фарисейское благочестие. И не желал принимать суд от лицемеров.

«Сегодня непременно кто-нибудь поругается», — подумал он, обводя взглядом уставших и пьяных людей, которые начинали нестройными рядами заводить разговоры о собственных житейских проблемах, количество которых был легион. — «А утром очнутся, за головы схватятся, а ...голов-то и нет! Вынесло у всех головы. И у меня выносит. Приехал, увидел, не возлюбил. Господи, думаю, как скарпелем вырезаю слова. Что-то с мозгами. С Натальей встретиться нужно. А отсюда бежать. На свободу. От воли волю не ищут. О чём они говорят? Суета».

— Эй, ты что!

Жигулёв очнулся. Сидевшая слева от него тётя Вера толкала в бок. Она была пьяна, поэтому все остальные казались ей тоже пьяными. И был у неё опыт обхождения с сыном-алкоголиком Максимом. За столом всегда его опекала. Решила окутать «любовью» племянника.

— Закусывай, закусывай, — покровительственно проговорила она. — Вона, чуть не спишь. Отцу намекни, что вещи надо раздать. Материны. Слышишь, что ль? Не спи. Подойди к отцу. Мать не вернёшь, а вещи хорошие. Из Франции привозил брат. С каждого рейса какую-нибудь вещицу. Про сестёр забыл, ему не до нас было. Подойди, говорю, к отцу-то.

Андрей брезгливо поморщился.

— Что, морщишься? Когда приехал к нам, тётки нужны были? Тогда от полиции убегал. А теперь свободный гражданин, и нос кверху? Все вы, сукины дети, такие. И Максим мой такой же. Вроде тебя.

Жигулёв не выдержал. Мутная волна раздражения поднялась внутри, ударила в голову.

— Зачем? — спросил он, с трудом подбирая слова, чтобы не скатиться в откровенную грубость. — Зачем вы приехали? Мать вам никто. Ваша родня не любила. Зачем вы приехали? Совести нет. Зачем?

Тётя Вера зарыдала — истерично, на публику. Андрей обидел её. А она — сколько добра сделала? Сколько денег извела? Один перелёт обошёлся ей в пенсию.

Всё это она стала проговаривать. Люди умолкли и уставились на рыдающую Веру Николаевну.

— Помянем покойницу, — сказал кто-то. — Хорошая была женщина. Софья…кажется. Да. Софья. Помянем. Чтобы земля была пухом.

Тётушка продолжала реветь. Из-за стола встал отец, подошёл к Андрею.

— Хватит, — пробормотал он, держась за грудь. — Хватит. Успокойся, Вера. В память о моей жене хватит! Андрей, и ты успокойся. Прогуляйся, просвежись. Тебе пить нельзя. Забыл о контузии?

— При чём здесь контузия? — с гневом ответил Андрей. — Зачем она приехала? Совести нет.

— Вот видишь, брат, — завыла Вера Николаевна. — Вот она, благодарность. А мы его спасали. Ночи не спала. На даче жил. А полиция в любой момент. Ему всё равно. Не любит он никого. И мать пострадала из-за него. Не хотел правды? Получай.

Андрей встал из-за стола, почувствовал, что сейчас может взорваться и наговорить лишнего, извинился и вышел в прихожую. Душно.

Жигулёва мутило от долгого дня. Хотелось на воздух. Набросил спортивную куртку, вышел на улицу, закурил. И чуть не поддался искушению пойти на «пятак», взять лекарство, успокоить взвинченные нервы проверенным способом.

Бежать? Опять бежать? И от кого теперь? От людей, которые не гонят? Но почему же и от них хочется убежать? И если да, то в какую сторону? В Нижний Новгород? В город, который принял его и показал высокое бездонное небо. А что же родина? Место из сна, в котором люди стояли с зажатыми в руках камнями, спрятанными за спины.

Жигулёв прошёл по улице Печатной, которая и была той самой мощёной улочкой из повторяющихся кошмаров. Теперь не пугала. Свет лежал на глянцевых черепках отстранённо – не вызывал ни страха, ни желания спрятаться. Он пережил остроту момента, рана зарубцевалась, не отзывалась внутри ноющей болью. Ничего не было. Смерть матери и его неожиданное освобождение вытравили из души малодушие беглеца. Если бежать, то не от кого-то, а куда. В то спокойствие тишины и будничной радости, которое когда-то казалось ему унылой серостью и однообразием, а на деле и составляло жизнь. Стоило вырвать себя из штрафных кругов и оказаться лицом к лицу с неизбежностью финала, чтобы понять: возвращаться хочется туда, где были счастливые мгновения встречи с самим собой. Не бегство от себя, а именно встречи. И география не имела значения. Высокое небо или низкое — всё это лишь антураж. А встречи проходят внутри человека. Он и есть храм.

Жигулёв прошёл мимо кузницы, свернул в переулок, утонул в густом мраке пышных лип, с которых мерно капала влага, увидел знакомую тень кинотеатра «Родина», а рядом церковь. Наталья говорила, что «пятака» больше нет. Церковь была, кинотеатр «Родина» тоже. А «пятака» не было.

Жигулёв подошёл к телефонной будке, набрал номер Натальи и замер в ожидании ответа.

— Привет. Это ты? Я знала, что позвонишь. Давай завтра встретимся. Где? Хочешь, у кинотеатра? Поедем в Зеленоградск. Познакомлю тебя с подопечными. Есть работа. Много работы. И ты нужен.