Проза

Её нет, нет…

Из обрывков бликов, играющих в зеркалах сознанья, из обилия воспоминаний, доказывающих, что мы принадлежим памяти в большей степени, нежели она нам, возникающих в любых пространствах дня, здесь проходили с ней, хохоча, а тут, на бульварчике, пили баночное пиво, редкое тогда в Союзе, - тщиться восстановить её, вернуть, сделать живой – с плотным изяществом развитой фигуры, вздёрнутым носом и зеленью глаз – живой-живой, смерть не идёт ей, как дешёвая одежда.

 Память беспощадней диктатора: а тот, небесный, не открывает своих планов, не иллюзорное же спасение (покажите, жирнопузы в рясах, хоть одного спасённого!) – считать таковым; память беспощадней: ты вновь стоишь над её гробом, венчик по синеватому лбу, много народу – общительна была, легка, смешлива и подвижна, любительница развлекаться; стоишь, недоумевая, как всегда, когда оказываешься свидетелем похорон, не понимая цели смерти.

Разрушать сложнейший – мириады клеток, бессчётно крошечных сосудиков – механизм: ради чего ж создавать было?

Не рачительно – но обратиться с обвинением не к кому.

Всем пышным телом своим, столько опаловых ворохов счастья себе и другим дарившим, словно впечатана в лодку гроба, уменьшена, и, лишённая аура движения и речи, поражает, потрясает безжизненностью.

Всё банально: не банален возраст – 39: столько кажется впереди, и дочке всего десять лет: останется с навсегда простреленными глазами.

Светы нет, нет…

Она бесконечно жива в подлой твоей, всё помнящей памяти, вечно подбрасывающей новые и новые подробности – её, женщины этой, посмертного существования в тебе.

В тебе – целостном и разодранным ею, отравленным, вместе не получалось, только эпизодически, и поврозь никак.

 Опаловые мерцания: вот же она: переходишь улицу: Ты вернулась?

Смотрит в тебя.

Волосы, золотясь, пышно стянуты бабочкой-бантом: зыбкой и конкретной, джинсовый костюм играет лёгкостью чернильной синевы.

-А я и не умирала. Пойдём – к твоей морской свинке заглянем?

Она – после похорон – стала принимать условия твоих игр, игрищ – с самим собой, с предметами и явлениями мира.

-Ага.

Она берёт меня под руку, я чувствую тугую мягкость её налитой груди, и мы, дождавшись зелёного жука светофора, пересекаем улицу, и сразу по пересечению упираемся в стёкла магазинов, один из которых – зоо.

Там, за стеклом, в обширном пространстве, выставлена морская свинка, какую мне хочется купить: она прячется в домик, выставляя слюдяной нос, окружённый вибрирующими усами, либо вибриссами, и Света, присев, разглядывает зверька.

Я опущусь рядом:

-Сейчас вылезет.

-Ага. Правда милая.

Свинка вылезет – смешно переваливаясь, хвостика не видать, свинка подойдёт к стеклу, приветствуя нас, словно объединившихся после смерти Светы… чтобы оказаться, скажем, на пляже, я положил голову на тугой пшеничный сноп её живота, она в закрытом чёрном купальнике, подчёркивающим спелую соблазнительность зрелой плоти, и я гляжу на облака, перистых слонов, тут же превращающихся в драконов, чтобы…

 Пруд шумит.

Вернее, люди, наполнившие собой обширный, почти озеро, пруд, шумят, извлечённые из него собственной волей: уж на то, чтоб определить длительность купания её-то должно хватить!

 Если не дано проявить её серьёзно: например, забыть женщину, когда хочется, хочется мало! разрывает от желания, чтоб она была здесь, в пространстве трёх косных измерений и одного серого потока времени.

Забыть.

Она рядом – чувствуешь: сердцем сердца, алхимической болью себя – опустошённого жизнью…

 В ресторане с ней – пусть, под суету огней и рваные ритмы примитивных песенок, кокетничает с кем угодно, такой – пышноцветущей и пристало много разнообразного мужского внимания; пускай сейчас пойдёт танцевать с этим – рослым, явно с деньгами, брюнетом, что подкатит из-за соседнего столика…

Было – продавал любимые монеты и старые книги, чтобы водить её в рестораны, кафе: её, ярую любительницу развлекаться, словно чувствовала лапидарность – подлую, хочется добавить – собственного века.

 Или – отчасти рвалась в смерть, мечтая остаться цветущей, с ужасом и неприятием думая о возможной старости: с её оплыванием, потерей сил, блёклостью, утратою вкуса к жизни.

 Жизнь легко продолжилась после неё: был занят своею, и, помня Свету всегда, спокойно бытовал внутри семьи, собственного, оказавшегося никчёмным, сочинительства, потом мальчишка появился: замирал я над белым сгустком нежной плоти, снова, как на похоронах, испытывая томительное непонимание всего.

Самой глуби бытия.

Мальчишка, с которым бесконечно гонял по различным дворам, он убегал вперёд на самокате, всё остановиться не мог; с каким запускал сложно организованные железные дороги, рисовал, выдумывая не существующих животных, или комбинируя их из частей реальных, какому пел на ночь чистые, старые, советские песни, или читал…

 Мальчишка, в пять лет, в перешейке между двумя домами, сказавший: Так быстро всё пронеслось, па! Я ничего заметить не успел.

Мы смотрели мультики: много-много.

Мультяшный мир мелькал пестротою, исключающей смерть.

Потом – сынок словно стал отъединяться, погружаясь в школу, друзей, компьютерные миры, а я, ещё и потерявший маму, когда-то дружившую со Светой, совсем ушёл в раствор онтологического одиночества.

Крутой его, солевой раствор, обжигает порой, как только что расплавленный воск.

Иногда ничего.

 Она стала в последние годы совсем ощутима: будто концентрируется из пустоты, вот, можно взять её за руку.

…какая прозрачно пройдёт сквозь твою: так, осенний листок, налипший на окно трамвая напоминал женский локон, выбившейся из-под беретки: и ни того, ни другой нет.

Показываешь ей фильмы, вновь, как в юности, увлёк кинематограф, добираешь, что не успел посмотреть в «Иллюзионе», выстаивая очереди за билетами, или входя в контакт с ражими спекулянтами; смотришь с ней фильмы, она лежит рядом, голова твоя на её прохладной и полной руке, и, всегда восхищаясь пышностью твоих (от мамы!) волос, перебирает их сахарными пальцами.

 Фильмы мелькают, закручивая такие узлы конфликтов; взаимоотношения усложняются, камеры западных мастеров-операторов работают феноменально:

- Смотри, получается киношная смесь Йорданса со Снейдерсом! Какая пышность яви показана, и даже просто человек, идущий мимо отеля… воспринимается шедевром съёмок.

-Ага. Очень красиво.

Фильм кончится.

-Будешь рассказ о нас с тобой слушать? Только это после того, как ты умерла… всё происходит.

-Конечно.

Острое лезвие водки отсечёт трезвость.

Она устроится в кресле, скрестив ноги: обнажённая?

Или в старом халате, какой ей так нравился?

В старом ТВОЁМ халате.

Это при жизни было.

…плотность её зыбкого, облачного присутствия в твоей кособокой конкретике становится очень велика, и, обращаясь к ней в очередной раз за день, будто слышишь тающие волоконца ответов, сам не зная уже, правда ли то, что распростёрто за окном.

С лоджии глядели вместе: тополиный двор, курчавые, ажурные гривы тополей, а когда закипают под ливнем, внутри их сложнейшего устройство вполне можно различить вьющийся бой за тело Патрокла.

-Почему Патрокла? – спрашивает она.

-Ну… битву при Лепанто.

-А когда это было?

И, пока хлещет, низвергаясь, резвясь и играя совершенно всерьёз, рассказываешь про закипающие воды, трещащие борта, рушащиеся, как деревья мачты, раненого дважды в руку Сервантеса.

 Или – сияние августа, имперского месяца, всё в золоте, и грусть от предстоящего увядания словно вшифрована в роскошь тополиного злата.

Дорожки – асфальтово серея – разрезают участки низенькой, робкой травы, и куб котельной воспринимается через плоскость крыши: отсюда, сверху, с твоего шестого этажа.

 А она жила на пятом – долго жила в огромной красном доме, напротив – огромном, как целая страна, пятидесятых годов постройки, краснеет ядовито кирпич.

Квартира – обширная, длинная, отчасти захламлённая, бывало зависали в ней компанией: молодые, не звавшие молодость остаться с нами, думали – адекватна вечности.

 В этом доме мы встречались с ней – после смерти, в другой квартире, наполненной янтарными мерцаниями, и она обещала приходить ещё, используя каналы моих снов.

Она была совсем отчётлива – со своей великолепной статью, с опаловыми мерцаниями телесных тайн.

 -Не говори, что меня нет! – но дверь, открывшаяся и закрывшаяся, что ей ещё делать? не выпустила никого, показав фрагментом стёртые ступени лестницы.

 Она рядом – чувствуешь скорбью своей ужасной любви.

Её нет, нет…