Поэзия

         Всё будет хорошо

 

Сейчас ещё нельзя. Вас позовут                  

лет через сто. Сейчас – одно терпенье

лишь важно в самобеглости минут

и яркости большой звезды свеченья

 

или мерцанья, – как приятней вам

и вашим доверительным заделам.

Презрите всякий непотребный хлам, –

внемлите лишь ответственным пределам.

 

На самом деле волны пробегут

(как световые, так и все другие)

за пятьдесят один миллион минут, –

большие, непростые, расписные.

 

Всё будет хорошо, но не везде.

всех много, а жемчужного так мало,
тем более, что по пути к звезде

вдруг могут крикнуть: «Вас здесь не стояло!»   

 

 

 

 

              Круговорот

 

Круговорот в круговороте цикла

и цикл в круговороте оборота.

Ответов нет как ни у квадроцикла,

так ни у квадробеглобегемота.

 

Всё решено без наших канцелярий

и даже без предела беспредела:

давно забетонирован розарий,

и все вокруг давным-давно при деле.

 

Светла и память, и при ней не память

в минуты и часы большого сброса

того, что ни убавить, ни прибавить

к решению вопроса-не-вопроса,

 

которого и нет на самом деле 

(разве что, только у галлюцинаций

в их сброженном пределе-беспределе

и на виду у группы личных граций).

 

В неящике – повестка-неповестка

лежит со дня творенья-нетворенья,

и нет ни одного святого места

среди любезного столпотворенья.

 

И нет вчера, сегодня или завтра,

и всё это есть в Книге и в пространстве
за горизонтом, в том холодном замке,

где спрятаны пределы окаянства.

 

Всё выглядит пристойно даже ночью,

тем более не ночью и при свете,

и иногда до посиненья очень, – 

пусть даже и при суверенитете.

 

 

 

 

 

 

1.

 

Известная ложь отвлечённого духа,
возведённая в собственную степень невероятия,
согласуется с условной наличностью слуха
внутри и снаружи своего восприятия
всеобъемлюще невозможной причинности
наедине с основанием гравитации
без ей вовсе не нужной взаимности
под присмотром всеобщей прострации
всего живого и самого неживого,
имеющего суть изначально бессмысленную,
ввиду отсутствия таковой (или такового),
что изложить иногда удаётся письменно,
когда формулы живут внутри представления
вовсе не представимого численно
в присутствии бесконечного коловращения
внутри которого всё и замыслено,
чтобы не сказать более, смущая публику,
уже смущённую средой своих обязательств,
посрамляющих устои любой республики
на виду у пронырливых обстоятельств.

 

 

2.

Известная ложь духа воинственного
собирает в основании своей постройки
взаимодействие кажущегося и заимствованного
в пределах своего фундамента и своей прослойки,
когда слушающие обустраиваются внутри учения,
которое подминает под себя присутствующих
в огромных пределах своего умения,
не очень рассчитанного на думающих,
для которых припрятан инструмент в лицах,
куда изощрённее неизвестных всем прочих,
описанный в документе на первой странице
для всех любознательных и охочих, –  
но первые сто страниц безозвратно утеряны,
скорее всего, в ликвидкоме эвакопункта,
где и были по ветру развеяны
вдоль наития в беспределах грунта.

 

 

 

                      Зарисовка

 

Заарканено всё неизвестным арканом,

а большой хоровод и не знает о том, –

погружённый в пузырь с кислородным обманом,

он с улыбкой лица утопает во всём.

 

Поднимается свет – утончаются нравы,

опускается свет – изнывают мечты,

выключателей нет для насущной забавы,

к коей он пригвождён и приклеен весь ты.

 

Восстают персонажи и видят в тумане –

кто-то полупрозрачный куда-то идёт

сквозь большие черты нарисованной рани,

приоткрыв разрисованный красками рот.

 

А отряды идут, превращаясь в бригады,
те – в полки, до дивизий и армий затем,

чтоб прелесть познать и жары, и прохлады

в вечном круге иллюзий и сдвоенных тем.

 

Красок хватит на всех, да и кисточек тоже,

а мольберт – он один: живописна стезя,

и горит в небесах постоянно «О, боже!», –

и любому понятно, что иначе нельзя.

 

Шире шаг, уже тень, необъятность – в объятном,

все шары – с кислородом, в баллонах – азот,

углерод напевает о чём-то приятном,

гелий – тот, как всегда, метит в свой водород.

 

Что за этим сокрыто в огне и в легендах,

искромётных, как все даровые лучи

при известных и переизвестных календах, –

даже если узнал, – то сиди и молчи.

 

Заштрихована клеть золотыми ветвями,

и прореха прорехе шлёт тёплый привет.

Мы поспеем ещё, и исчезнут за нами

те, которых в проекте вообще ещё нет.

 

 

 

   В пределе цветогаммы                                                        

 

Откуда-то прибилось, а потом

отбилось, миновав и всю бумагу,

и многопрочный, сверхквартирный дом,

инверсионную оставив в небе влагу

 

или не влагу, а большую взвесь

причинного с нелепо беспричинным,

да так, что недостаток вышел весь,

потом вернулся – и ещё картинней.

 

Ни бабушка, ни дедушка не знал,

не знала, не узнали, не узнают,

что содержал утерянный бокал

и почему презумпции вздыхают,

 

и где ещё, хотя бы и один,

бокал и что-то вроде не бокала,

и где затерян след первопричин,

и что одна из них сформировала.

 

В этом и суть, и сути – антипод,

как и в другом, отсюда нам не видном.

И нем всегда иллюзий небосвосвод

в пределе цветогаммы миловидном.

 

 

 

 

велик и благостен как вечная вода

в картине пира мира навсегда

хоть как его вообще ни понимай

и как свою колоду ни сдавай 

при том что было б лучше не иметь

её чтоб было не о чём жалеть

но будет всё равно как ни крути

в груди ли в голове или в горсти

в любом заделе всех координат

такой же точно как и здесь салат

из пришлых знаков на большой воде

в пустыне в карантине и везде

где клоун гарантирует успех

при всех за всех или противу всех

и тормоза давно увлечены

отсутствием своим с времён войны

когда смотритель был выпускником

с цветочными стихами не знаком

и просто так размахивал флажком

сперва не быстро убыстрял потом

в своих системах мозговых бравад

всё что возможно было и подряд

и не подряд и просто как пойдёт

пока задумчивость себя ведёт

или отвага коей всё равно

сыграть в триктрак или сходить в кино

счастливая в любой залётный час

ненужная здесь никому из нас

на этом приснопамятной пиру

где ты идёшь и я с тобой иду

снабжая своим выдохом дуду

на память бесконечным временам

безвременных начал и здесь и там

где было всё и не было и есть

чтоб сжечь и стало некому прочесть

 

 

    

 

Теперь нельзя не только за флажки,

те красные, но даже перед ними

нельзя стремить бездумные шажки,

ведущие в ответственные были

 

энергий полоумностей путей

в отсутствие всех ориентировок,

бывавших в том прошедшем всех милей

при экс-масштабах лучших котировок,

 

известных в исторических кругах

в присутствии мормышек и пустышек

и во вполне изысканных местах,

с подтемами для интересных книжек,

 

пока пусть не написанных рукой

или другим могучим инструментом,

но выстраданных через «ай!» и «ой!»

известным, перманентным абонентом.

 

Последнего там не было и нет, – 

там возникают сразу не вторые,

и именной им выдают билет,

все буквы на котором не простые.

 

Взаимоисключениям – виват!

А силам, что над ними – два вивата!

Да будет всякий опыт дважды свят – 

и с ним большая точка невозврата!

 

 

 

                  * * *

Ты можешь прыгать до упаду,

но этот старый, добрый хрен

так знает, где живёт отрада,

что все ужимки - только тлен

в сравнении с тем, что не хочет

мужик прилюдно обсуждать,
и просто грамотно бормочет

о том, чего не надо знать

воздушно-липким хулиганам

из всех экранных топ-программ

и их прожёванным бананам

сегодня здесь, а завтра там,

где можно замутить прикидом

себе подобную мутню

куражно-фантиковым видом

и масленым, дешёвым ню.

Прогнозы смыслам не помогут

ни опахалом, ни винтом,

и даже ящерицы стонут,

прознав об этом и о том,

что вытворяет суть безумий

с девятиствольным спецружьём

в присутствии срамных разумий

о том, как мирно мы живём

на пажитях своей эпохи

утяжелённого конца,

в котором траурные вздохи

закрыли прочерки лица

 

 

 

 

                                                                    * * *

Повсюду вижу надпись «Хода нет»,

хотя он есть для белочек и деток,

и для освоивших весь этот свет

и тот, который только для креветок

и обезьян, и полномочных птиц,

играющих повсюду в те же прятки,

когда одно из здравствующих лиц

малюет закорючки не в тетрадке,

а на пустяшных листиках того,

что в мусорных находится ведёрках

с ненужностью побитого всего,

о чём молчат все скрипки при разборках.

Желанье длит известную волну

из неизвестностей частей игривых,

приятных даже волку самому

на всех его съестных фамильных нивах.

Весь интерес внутри того живёт,

что самому ему и интересно,

когда бытует трудовой народ

там, где ему и тесно, и совместно.

Работают все смыслы передач

и их автоматические трассы,

нацеленные с точностью на плач

при правильно заученной гримасе.

Пусть это непонятно и страстям,

и командирам их подразделений,

пока мы разбираем этот хлам

в пределах резвых кровеносных мнений,

рядящихся в простые сюртуки

с платочком в тазобедренном кармане,

когда все самомнения легки

в своём прицельном, очень мирном плане.

Пора идти досматривать кино, –

если удастся до конца проекта, –

и забивать костяшки домино

во все напластования аспекта.